Харуки Мураками Радио Мураками

О костюмах

На днях, когда я наводил порядок в шкафу, обнаружилось, что я — счастливый обладатель по крайней мере пяти костюмов. И никак не меньше чем двадцати галстуков. Однако если память мне не изменяет, то за последние три года я надевал костюм от силы один раз, а галстук… ну, сколько раз в году я повязываю галстук? Так зачем, спрашивается, мне эти пять костюмов?

Между прочим, вопрос совсем не так прост.

Все-таки как ни крути, а я — взрослый человек и сознательный член общества, и здравый смысл подсказывает мне, что на всякий случай надо иметь про запас хотя бы по одному костюму на каждое время года. К тому же, сколько бы я ни зарекался, мол, «да я ни в жизнь такое не надену!», совсем не носить костюмы не получается — по роду занятий.

Пока я на эту тему размышлял, в голове всплыло (я-то умудрился совсем про это забыть), что в тот год, когда мне исполнилось сорок, я твердо себе сказал: «Всё, ты уже не мальчик, ты должен выглядеть солидно и жить тоже солидно». Поэтому я сшил на заказ пару-тройку костюмов и прикупил несколько пар кожаных туфель. В то время я жил в Риме и мог за разумную цену приобрести приличную одежду, к тому же и мест для «выхода в свет» в новой одежде было предостаточно. В Италии, если ты не одет с иголочки, то в ресторане тебя обязательно посадят черт знает куда. Пожалуй, это одна из тех стран, где о человеке судят по одежде, а, скажем, его характер, мастерство или реальный уровень благосостояния не имеют, как правило, особого значения. Самое главное — как ты выглядишь. Поэтому все одеваются очень тщательно и продуманно. И я бы не стал безоговорочно осуждать такое поведение — есть в нем какая-то своя правда…

Но, вернувшись в Японию, я, как и раньше, стал ходить исключительно в джинсах и кедах, костюмы, галстуки и кожаные туфли были заброшены, а вскоре и окончательно позабыты.

И основная проблема заключается именно в этом.

Я так думаю, что наша человеческая сущность — то, что делает нас самими собою, — почти не меняется с возрастом. Вот мы вдруг почуяли рядом что-то новое и твердо решили, что с сегодняшнего дня изменимся, станем другими; но как только это «новое» уходит, то большинство из нас ведут себя как предметы из специального полимера с эффектом памяти формы, ну или как черепаха, которая все пятится назад, пока не залезет поглубже в свою нору: понемногу, хотим мы того или не хотим, происходит откат и мы возвращаемся к первоначальному своему состоянию. Так что наши попытки измениться — это в конечном итоге не что иное, как пустая трата жизненной энергии…

Я стою перед раскрытым шкафом, гляжу на ни разу не надеванные костюмы и девственные галстуки, и все эти мысли проносятся в моей голове одна за другой.

И наоборот, иногда мы думаем: «А зачем меняться-то? И так вроде хорошо», а потом — бац! — и совершенно непонятным образом меняемся. Уму непостижимо.

Кстати, из всех своих костюмов я отчетливей всего помню хлопковый оливкового цвета, в котором лет двадцать назад [1] получал премию Гундзо для начинающих писателей. В те времена у меня в гардеробе костюмов не водилось, так что я специально поехал в Аояму [2], в магазин готовой одежды «VAN», и в отделе распродаж приобрел обновку. Костюм этот я надел в сочетании с самыми банальными белыми кедами. Тогда мне казалось, что вот теперь-то начнется совсем новая жизнь…

«Ну и как, началась?» — спросите вы.

«Ну… можно сказать, что началась. Да, определенно началась».

«А так посмотришь, вроде такая же, как и раньше», — скажете вы.

Тогда я тоже посмотрю и подумаю: «Ну да. Такая же».

И объяснить все это словами очень трудно.

Музыкальное питание

Я сходил на фильм Вима Вендерса «Клуб „Буэна Виста“». Наверное, дополнительных объяснений не требуется, но тем не менее напомню: это документальная лента, повествующая о том, как американский музыкант Рай Кудер отыскивает на Кубе легендарных, но давно забытых музыкантов, записывает с ними альбом и, возродив в них угасший было пыл, успешно гастролирует с «Клубом…» в США. Музыканты — герои фильма — все как один прекрасны, музыка — пробирает почти до дрожи. В итоге фильм меня, можно сказать, захватил.

Даром что как раз накануне просмотра мы переезжали на новую квартиру и я на своем горбу перетаскал никак не меньше сотни ящиков (да у меня только старых виниловых пластинок шесть тысяч штук!) — так что мое усталое тело больше смахивало на наволочку со старым тряпьем. Я опустился в кресло, и ноги мои тут же обмякли, и я подумал, что встать теперь вряд ли получится. Пока стоишь или ходишь — вроде ничего, но только присел, усталость вдруг накрывает тебя с головой… Знакомое чувство, правда?

Короче, весь первый час я клевал носом, то и дело проваливаясь в сон. Никак не мог заставить себя открыть глаза. «Фильм — чудо!» — думал мой мозг, однако тело неумолимо погружалось в вязкую, уютную, дремотную топь. Я даже успел посмотреть несколько коротеньких снов. Это были странные, бессвязные сны. Но по мере того как они мне снились, усталость, похоже, потихоньку начала отступать. И все это время в ушах фоном звучала кубинская музыка.

В общем, подозреваю, что пара-тройка эпизодов проскользнули мимо меня. Зато, когда я вышел из кинотеатра, мой освеженный после сна (после снов) организм вернулся в то состояние, которое на языке продавцов подержанного винила называется «почти нулёвым». Так что на самом-то деле я постиг и оценил этот фильм не головой, а всем телом, что, согласитесь, гораздо надежней. Я впитал его в себя так, что он добрался до самых дальних уголков моего существа. Я физически всосал все питательные вещества, в нем содержащиеся. И собственно, это все, что я собирался здесь рассказать, — сочинение саморекламных «советов пользователю» в мои планы не входило.

Просто этот фильм относится к тому типу фильмов, которые хочется смотреть не на видео, а в кинотеатре, сидя в удобном кресле, так, чтобы музыка окружала тебя со всех сторон… Ведь иначе можно и не суметь до конца слиться с нею.

У документальной ленты Джима Джармуша «Год лошади», в которой рассказывается о концертном турне Нила Янга, то же очарование, тот же специфический терпкий привкус. Оба фильма сняты не профессиональной кинокамерой, а на обычное видео. Поэтому изображение грубоватое, но зато атмосфера реальности правдиво воссоздается живым дыханием музыки. В последнее время выходит такое количество утонченной и крупнобюджетной музыкальной видеопродукции, что иногда даже тошно становится, а вот найти по-настоящему хорошие, «полезные» фильмы — почти невозможно. Или я не прав?

В любом случае это то, о чем я подумал, посмотрев музыкальный фильм Вима Вендерса.

Вечер в «ристоранте»

В один особенный вечер с одной особенной женщиной я отправился в одно элитарное заведение в Аояме, специализирующееся на итальянской кухне, — в программе был ужин вдвоем. В общем, я просто хотел сказать, что мы с женой решили отметить годовщину нашей свадьбы. Короче, скука смертная. Или не скука? Ну да неважно…

Тихое такое заведение. Между столиками много свободного пространства. Карта вин внушительных размеров, и к ней сомелье — очень соответствующий образу сомелье. Белоснежные скатерти и свечи. И никакой музыки. Звуковым фоном — приятная тишина и наш задушевный разговор.

На ужин нам подали телячью котлету (правильную!) в североитальянском стиле. Ну вот, надеюсь, вы уже смогли прочувствовать общую атмосферу? Одним словом, выпендрежный такой «ристоранте». И цены не низкие — в подобное заведение часто не походишь.

Через несколько столиков от нас сидела молодая пара. Собственно говоря, мы с ними были единственными посетителями — вечер только начался. Мужчина на вид чуть моложе тридцати. Женщине, должно быть, лет двадцать пять. У обоих правильные черты лица, одеты по-столичному прилично. Они производили впечатление модной и изысканной пары.

Мы с женой выбрали вино, сделали заказ и, пока ждали заказанного, невольно слышали (а что поделаешь? — доносятся голоса, и все тут) разговор тех двоих. Довольно быстро нам стало ясно, что они, как говорится, находятся на пороге новых и очень близких отношений. В содержании их беседы не было ничего примечательного — обычная светская болтовня, однако по интонации можно было догадаться о многом. Ну и к тому же я в некотором роде писатель и, значит, читаю в сердцах людей. Мужчина думал что-то вроде: «Ну вот, еще немного, и предложу ей…» Женщина думала: «Наверное, надо согласиться…» Если не произойдет ничего непредвиденного, то после ресторана они поедут куда-нибудь, все равно куда, лишь бы там их ждала удобная кровать. Я прямо-таки видел белесое облако феромонов, покачивающееся над их столиком. А над нашим, понятно, почти ничего не покачивалось — все-таки тридцать лет семейной жизни. Но посмотреть со стороны на молодую счастливую пару было все равно приятно.

Впрочем, эта прелестная и многообещающая атмосфера в буквальном смысле слова улетучилась, как только подали «примо пиато». Звук, с которым молодой человек принялся втягивать в себя спагетти, я бы назвал чавкающим хлюпаньем. В жизни не слышал такого душераздирающего звука! Простите мне мою метафору, но, должно быть, с таким хлюпаньем открываются и закрываются врата ада, отмечая смену времен года. Услышав это, все застыли в ужасе — и я, и моя жена, и официант с сомелье. И молодая женщина за столиком тоже застыла, как изваяние. Мы разом задохнулись, потеряли дар речи. И только виновник всего этого, молодой, хорошо одетый мужчина, нисколько не смущаясь и даже, я бы сказал, лучась довольством, продолжал поглощать спагетти, ни на секунду не переставая хлюпать.

Интересно, что с ними стало в дальнейшем, с этой парой? Временами меня волнует этот вопрос. Даже теперь.

Сжигаемо

Мне кажется, что писателей в общем и целом можно охарактеризовать как людей, которые уделяют слишком много внимания довольно-таки странным (и бесполезным) вещам и событиям. Иногда зациклишься на чем-нибудь и поневоле ходишь и думаешь: «Ну, почему? Почему снова фигня-то такая?!»

Например, в 1970 году феминистки, ратующие за полнейшее освобождение женщины, провели ряд акций, в том числе и по сожжению бюстгальтеров. Дело давнее, хотя вы об этом, возможно, тоже слышали. В тот день активистки собрались на площади, развели костер и принялись радостно швырять в него бюстгальтеры. В этом выражалась их позиция, гласившая: «Социально ограничивать женщину с помощью подобного рода приспособлений — позор!» Все это было заснято журналистами и быстренько растиражировано в СМИ.

Будучи мужчиной, я плохо себе представляю, насколько — с физиологической точки зрения — может ограничивать человека бюстгальтер. Но если ваша позиция того от вас требует, то в сожжении бюстгальтера, как мне кажется, ничего страшного нет. Так что с моей стороны — никаких претензий.

Меня волнует другое, а именно: были ли эти бюстгальтеры новыми, или феминистки уже успели ими в той или иной мере попользоваться? Не могу сказать, чтобы мысль об этом не давала мне заснуть по ночам, но знак вопроса тусклой тенью упорно маячит у меня за спиной. Ведь такие подробности в газетах не описываются (о таком в газетах вообще почему-то не пишут), и узнать, что там было на самом деле, нет никакой возможности. Но сдается мне, что эти бюстгальтеры все ж таки успели побывать в употреблении. Новые-то жалко сжигать, да и, честно говоря, я как-то не могу себе представить женщину, которая бы согласилась на такое бессмысленное расточительство.

С другой стороны, если я прав, то остается только посочувствовать несчастному бюстгальтеру. Жил он себе, не тужил, изо всех сил — как ему и полагается — выполнял (весьма достойно, я думаю) свои бюстгальтерские обязанности, и вдруг в один прекрасный день беднягу вытаскивают из шкафа, обращаются с ним как с законченным негодяем, полностью отрицают самый смысл его существования и в довершение всего на глазах народа бросают в полыхающий костер. Возмутительно! И хотя между нами, разумеется, нет никакого родства, но как-то само собой я начинаю сострадать ему, как родному.

Есть еще кое-что, чего я никак не пойму. Почему, спрашивается, активистки сожгли только бюстгальтеры, а вот корсеты, к примеру, не сожгли. Если исходить из того, что бюстгальтер ограничивает женщину, то уж корсет ограничивает ее никак не меньше (а может, даже и больше). Или я не прав?

Но нет, корсеты никто не сжигает, как, впрочем, и туфли на каблуках, и тушь для ресниц. Пострадали только бюстгальтеры. Быть может, бюстгальтер, являясь олицетворением некоего исторического перекоса, подобно доктору Живаго, должен следовать темными коридорами своей нелегкой судьбы, терпеливо снося все те немыслимые несчастья, которые выпадают на его долю? Бедняга! Вот чего бы мне точно не хотелось, так это стать такого рода «олицетворением». Уж поверьте.

Нда-а, я, конечно, понимаю, что сгоревшие тридцать лет назад бюстгальтеры вряд ли заслуживают столь пристального внимания, но то и дело о них вспоминаю и задумываюсь. Наверное, это оттого, что у меня много свободного времени…

Куда идет Котояма-сан?

Однажды, описывая нечто трудновыполнимое, я выразился метафорически. «Это почти так же сложно, как научить кошку давать лапу», — написал я тогда, и после этого получил кучу электронных писем, что, мол, «моя-то кошка дает лапу запросто». Ну надо же! Кто-то даже написал, что если терпеливо и систематически обучать животное во время кормления, то давать лапу научится любая кошка. В моей жизни было немало котов и кошек, однако, как мне кажется, никому бы из них не пришлась по душе подобная муштра, ну и, кроме того, мне самому ни разу не приходило в голову заняться чем-нибудь подобным.

Кот для меня прежде всего добрый товарищ и в некотором роде равноправный партнер, так что дрессировать его — это как-то не по мне. Скорее мне хочется, чтобы Котояма-сан (давайте его персонифицируем и будем называть именно так) жил достойной жизнью. При этом я вовсе не утверждаю, что коты, дающие лапу, никуда не годятся (более того, я почти восхищаюсь такими котами), просто в моем понимании Котояма-сан — это такое свободолюбивое суперсущество, и все тут.

Или вот еще метафора: когда кто-то ведет себя гораздо спокойней, чем обычно, про него говорят «прямо как одолженный кот». Молодежь, правда, этого уже не понимает. Один молодой человек даже как-то меня попросил: «Не могли бы вы мне объяснить… я не совсем понимаю — зачем кому-то понадобилось одалживать кота?» И правда, зачем? К чему все это — идти к чужим людям, брать у них на время кошку? Может, это связано с народной медициной? Нет. Не связано. Все это для того, что избавиться от мышей. Если в доме жил кот, который искусно охотился, то соседи приходили к хозяевам и просили: «Мы страшно извиняемся, но не дадите ли вы нам ненадолго своего кота?» А кому охота работать в гостях?

Раньше в старых японских домах водилась уйма мышей, и кот был чем-то вроде отряда быстрого реагирования. Когда я был маленьким, наш кот, который время от времени убивал какую-нибудь мышку, обычно приходил ко мне похвастаться добычей. В общем, в доме кота ценили, и это обеспечивало ему особое, независимое положение. Так что в те времена Котояма-сан был индивидуалистом, профессионалом своего дела, невозмутимым представителем свободной профессии, и как-то даже дико было думать о том, чтобы учить его давать лапу. Да в этом и не было никакого смысла.

Однако в наше время мыши из домов, по крайней мере городских, повывелись — и смысл жизни Котоямы несколько изменился. Теперь он в большинстве случаев просто вызывающий умиление домашний питомец. Может, поэтому все больше становится котов, которые, пересилив свою природу, научаются давать лапу. Я почти уверен, что в Японии хотя бы раз в году проходит Всеяпонский кошачий симпозиум и на нем слышатся призывы типа: «Уважаемые коты и кошки! В это трудное время, в которое мы с вами не живем, а выживаем, не пора ли в корне пересмотреть общественное устройство? Не пора ли совершить революцию в собственном сознании?» И тогда по всей Японии, в темных уголках прихрамовых садов собираются Котоямы, складывают лапы на груди и сочувственно кивают: «И верно. Должно быть, пора».

Пусть все оно так, но если найдется хоть один, который ругнется с чувством и скажет: «Да вы чё?! Какое еще „дай лапу“?! Я что им, собака, что ли? Не смешите меня!» — вот такого Котояму я люблю! Так что держитесь, Котоямы, не сдавайтесь!

Угорь

Заезжая на стоянку на сверкающем черном «мерседесе», позаимствованном у товарища, я задел ограду и своротил правое зеркало заднего вида. «Ну все. Что теперь делать?!» — подумал я. И от ужаса проснулся. Ночь. Три часа сорок две минуты.

Что, интересно, этот сон означает? Не иначе, что сегодня надо поесть угря: черный «мерседес-бенц» — это символический угорь, а свороченное зеркало, надо думать, — недовольство самим собой, которое я испытываю всякий раз, как съем что-нибудь особо калорийное… Да нет, это я шучу, конечно. Просто сегодня мне вдруг захотелось угря. Вот и все. Но насчет сна — это не шутка. Сон был.

А угорь и в самом деле вещь очень вкусная. Чего уж скрывать, угря я люблю. Каждый день его, конечно, есть не будешь, но время от времени — примерно раз в два месяца или около того — я обязательно вспоминаю, что пришло время поесть угря, и отправляюсь в ресторан. Угорь — удивительное блюдо с удивительной аурой, и в случае с ним самая обычная последовательность действий: зайти в ресторан, сделать заказ и съесть то, что заказал, — воспринимается как некая законченная идея, как своего рода ритуал. Это свойство угря трудно объяснить словами, и именно поэтому оно особенно приятно.

Впрочем, не надо думать, что угорь всегда был для меня чем-то привлекательным. В детстве я его на дух не переносил. И хотя в нашей семье все его ели, я один всегда отказывался. А потом вдруг в моей жизни наступил такой момент, когда я полюбил этот вкус. При каких обстоятельствах и когда именно это произошло — как ни стараюсь, не могу сейчас этого вспомнить. Так или иначе, решившись наконец попробовать угря, я обнаружил, что это очень вкусная штука.

Давным-давно, во время одного из своих путешествий в префектуру Нара, я вместе с товарищем очутился в маленькой деревушке. Прогуливаясь по ее улочкам, мы набрели на старинный ресторан, где подавали угря. Нас провели на второй этаж, в полной тишине усадили на подушки и приняли заказ. Было около часа дня, мы порядком проголодались. Время шло, ждать пришлось долго, но за чаем, который нам принесли почти сразу же, почему-то ничего не последовало. Развалившись на подушках, мы с товарищем прождали еще почти целый час, пока в животах у нас не забурчало, да так, что я решился спуститься вниз и разузнать, что вообще происходит. На первом этаже было тихо, сумрачно и безлюдно. Выходило, что, кроме нас, посетителей не было.

— Ау, есть тут кто-нибудь?

Я двинулся по коридору, который уходил куда-то в глубь дома. Коридор привел меня к кухне. Заглянув в кухню, я увидел следующее: в тусклом маслянистом свете (совсем как в одном незадолго до того просмотренном польском фильме), держа в руках нечто, напоминающее толстенный вертел, спиной ко мне стояла сгорбленная старушка. Я и моргнуть не успел, как она взмахнула этой штукой и — бац! — воткнула ее угрю в спину. Просто сцена из какого-то древнего сна…

Я молча вернулся на второй этаж и сел рядом с товарищем. Через некоторое время пришла прислуга и со словами «простите, что заставили вас так долго ждать» поставила перед нами наш заказ — разделанного и зажаренного в соусе золотисто-коричневого угря на белоснежном рисе. Это был, кроме всяких шуток, по-настоящему вкусный, просто наивкуснейший угорь.

Угорь — блюдо с характером. В этом я уверен, как ни в чем другом.

В небе над Родосом

Возможно, я не прав, но мне кажется, что бывают в жизни такие моменты, когда мы вплотную приближаемся к смерти. Случаи, когда люди подвергаются смертельной опасности, не редкость, но речь не об этом. А о том, что иногда, без всякой видимой на то причины, вдруг осознаешь, что смерть — вот она, совсем рядом.

Обычно мы живем, особо не задумываясь о том, что умрем (ведь если об этом постоянно думать, то сил на жизнь уже не хватит). Но потом вдруг что-то происходит, и ты чувствуешь на загривке холодок — дыхание смерти. И сразу становится ясно, что, хоть мы и воспринимаем свою жизнь как нечто само собой разумеющееся, обедаем рисом и рыбой, шутим сами и смеемся шуткам окружающих, но стоит ветру подуть чуть в сторону, и мы — как мимолетное виденье — исчезнем и следа от нас не останется. И как только мы это осознаем, мир вокруг нас пусть на время, но полностью преображается.

Однажды в Греции, когда я летел на маленьком двухмоторном самолете, мне довелось испытать это чувство. Наш самолет больше всего походил на хлипкую консервную банку из-под сардин. Мне как-то говорили, что именно благодаря простоте устройства с машинами этого типа аварии случаются очень редко. Может, оно и так, но когда мы заходили на посадку в аэропорт Родоса, по неизвестной мне причине неожиданно заглохли оба мотора. Впрочем, ни стюардесса, ни сидевшие в салоне пассажиры не выглядели обеспокоенными, и я решил, что, наверное, у этих самолетов просто такая особенность и ничего страшного не происходит.

После того как заглохли моторы, наступила тягучая тишина. Только еле слышно гудел за бортом ветер. В этот осенний полдень на небе не было ни облачка. Ничто не мешало любованию величественным видом. Внизу под нами с одной стороны проплывали неровные гряды гор, сосновые леса, вереницы белых домиков, а с другой — сияло на солнце Эгейское море. Я парил в вышине. Над всей этой нереальной, недосягаемой красотой.

Наш жизненный опыт можно уподобить вязанке хвороста, только вместо сучьев в нее крепко увязаны важные для нас события. И пока я летел в тишине над Родосом, у меня возникло такое ощущение, что веревка, стягивающая мою вязанку, непонятно почему вдруг развязалась. Если бы мне в этот самый момент сказали, что я сейчас умру, я бы даже не удивился. Ну умру, и что? Привычный мне мир рассыпался, а новый двигается вперед уже без меня. Я словно бы сделался прозрачным, бесплотным. От меня остались только пять разрозненных чувств, и больше ничего. И теперь, махнув рукой на недоделанные дела, я прощался с уходящим от меня миром. Это было очень странное ощущение погружения в бесконечную пустоту.

Но тут заработали моторы, и сразу все вокруг наполнилось шумом. Самолет сделал большой круг и взял курс на посадочную полосу. Потерянные было плоть и кровь вернулись ко мне, и я ступил на остров Родос самым обычным туристом. Потом, как и подобает живому и не собирающемуся умирать существу, я перекусил в рыбном ресторане, выпил вина и отправился в гостиницу отдыхать. Но смерть как некое шестое чувство осталась во мне и никуда не делась и по сей день.

И когда размышляю о смерти, я всегда вспоминаю пейзаж, увиденный мной тогда из окна самолета. Честно говоря, я почти уверен, что какая-то часть меня умерла. Тихо-тихо. В небе над Родосом.

Морковка-сан

Старые песни бывают настолько старыми, что перестаешь понимать, о чем в них поется. Например, в одной детской песенке под названием «Красные туфельки» есть такая строчка:

«В красных туфельках девочка с чужеземцем ушла».

Оказывается, многие нынешние японцы не понимают смысл устаревшего слова «чужеземец» («а stranger» по-английски, «идзин-сан» по-японски), которое теперь уже почти окончательно вытеснено из разговорного языка современным «иностранец» («гайко-кудзин»).

Когда слово выходит из употребления, оно становится просто сочетанием звуков. Поэтому реакция типа: «Эт-та что еще такое?» — вполне обычна и закономерна. Не так давно я провел в интернете кампанию по поиску объяснений слова «идзин-сан» и насобирал множество любопытных ошибочных версий.

Чаще всего встречались варианты «иидзии-сан» (добрый дедушка) и «хиидзии-сан» (прадедушка). Что ж. Я вполне могу представить себе дряхлого прадедушку, который, шаркая в сторону порта, тянет за собой за руку маленькую девочку. Но, во-первых, я тут же начинаю волноваться за старичка, а во-вторых, мне кажется, что большинству прадедушек такие эскапады все-таки не под силу. В случае с «добрым дедушкой» ситуация, конечно, выглядит гораздо более жизнеутверждающей и даже может сойти за хеппи-энд. Хотя поди знай, что это за добрый дедушка такой. Очень может быть, что наутро он окажется злее некуда. «Хи-хи-хи, моя девочка», — захихикает противный старикашка, и нам останется только посочувствовать несчастному ребенку.

Среди прочих был и вариант «тидзии-сан» (господин губернатор). Помню, что в первый момент я здорово удивился. При чем здесь губернатор и зачем ему уводить с собой ребенка? Но потом до меня дошли вести об одном губернаторе из префектуры Осака [3], и я искренне пожалел девочку в красных туфельках. С другой стороны, если бы малышку увел токийский губернатор и, как это ему свойственно, всерьез бы занялся ее моральным воспитанием [4], конец мог бы быть не менее страшен…

Бедняжка! И как ее угораздило связаться с губернаторами?! С другой стороны, упоминание о них делает всю эту историю несколько более правдоподобной.

Кстати, если уж мы заговорили о правдоподобии, то надо сказать, что одно из объяснений было совсем уж невероятным: «ниндзин-сан» (господин Морковка).

Представьте себе, что по Йокогаме идет девочка в сопровождении морковки. Каково? А что будет, если у этих двоих пойдут маленькие морковки?.. (Боже мой, что я пишу.)

Вообще-то мне самому больше всего нравится вариант «иидзииса ни цурарэтэ иттятта» (поразвлечься ушла). Девочка поняла, что пора пойти повеселиться и что ничего плохого в этом нет.

«В красных туфельках девочка поразвлечься ушла».

Вполне себе ничего. Только вот для детской песенки не очень подходит…

Но самое интересное, что, даже если слова супер-разызвестного шлягера нам не совсем понятны и мы толкуем их как-то по-своему, это совершенно не мешает ходу нашей обычной жизни. Более того, ошибочные толкования неясных слов по-своему симпатичны и делают жизнь более уютной.

Вы так не считаете?

Если бы смысл и смысловые связи всех слов, особенно тех, которые мы воспринимаем на слух, были бы нам предельно понятны, словно бы высвечены до мельчайших деталей огромной флюоресцентной лампой, то это было бы невыносимо скучно и — парадоксальным образом — бессмысленно. Потому что в человеческой жизни, я уверен, обязательно должны оставаться неясности и загадки.

Без этого мы никак.

Правда ведь, Морковка-сан?

Сложные взаимоотношения сладкого и острого

Согласно науке физике, и это ни для кого уже не секрет, в нашей Вселенной не существует ничего вечного. А вот «как бы вечное», ну или наполовину вечное очень даже существует. Взять, например, какипи [5] и процесс его поглощения.

Вы знаете, что такое какипи? Это такая сухая закуска. Она состоит из двух компонентов — из душистого арахиса и хрустящих рисовых хлопьев, облитых глазурью с примесью соевого соуса и кайенского перца. Когда ешь какипи, самое важное — соблюдать оптимальную пропорцию!

Сладкое и острое! Сочетание неожиданное, прямо скажем. Не знаю, кто это придумал, но придумано здорово. Хотя и не настолько, чтобы взять и наградить этого человека Нобелевской премией мира (и если бы даже он вдруг сделался номинантом, думается, никто к этому не отнесся бы серьезно). Однако идея сама по себе, безусловно, гениальная.

Из-за глазури рисовые хлопья становятся темно-оранжевыми, напоминая и по цвету, и по форме косточки от хурмы. Собственно, поэтому их так и называют — «хурмовые косточки». Кстати, они очень гармонируют с белесоватым и пухлым арахисом.

Рыжий и белый, все так и есть: «хурмовые косточки» выступают в роли остряка, арахис — в амплуа туповатого, медлительного резонера [6]. Впрочем, арахис хоть и туповат, но у него тоже есть характер, свое понимание вещей. Так что не надо думать, что в этом вкусовом тандеме он только кивает и поддакивает, — нет-нет да и отразит с неожиданной ловкостью очередную остроту «хурмовых косточек». «Хурмовые косточки» прекрасно знают об этой особенности арахиса и потому несколько утрируют свои реплики. Одним словом, отлично сыгранный дуэт с прекрасной координацией.

Именно поэтому (хотя и не поручусь, что только поэтому) поглощать какипи под пиво можно бесконечно. То есть можно говорить о почти вечном процессе. Только вошел во вкус, гладишь — упаковка уже опустела и надо открывать новую. А чем больше ешь, тем больше хочется пить, так что и пива надо все больше и больше. Просто ужас. Какая уж тут диета, какое сбалансированное питание.

Но даже о таком шедевре кулинарного искусства, как какипи, не скажешь, что он без изъяна. Основная проблема заключается в том, что стоит вмешаться в процесс постороннему, как хрупкое равновесие между «хурмовыми косточками» и арахисовыми орешками сразу же нарушается. Например, когда я ем какипи со своей женой, которая очень любит арахис, то очень быстро на тарелке остаются только «хурмовые косточки». А если я пытаюсь протестовать, то слышу в ответ: «Так ведь ты же не любишь бобовые. Ешь свои „хурмовые косточки“ и радуйся».

Да, признаю — «хурмовые косточки» я люблю больше, чем арахис (я вообще сладкому предпочитаю острое). Но когда речь заходит о какипи, я делаю над собой усилие — по-своему приятное — и употребляю рисовые хлопья и арахис в равной пропорции. Во мне, отчасти насильственно, развилась некая «система равновесия какипи», и строгость этой системы доставляет мне — лично мне — пусть странное и едва уловимое, но удовольствие.

В нашем мире сладкое и острое сосуществуют и взаимодополняют друг друга. И я каждый раз в этом заново убеждаюсь. Но объяснить другому человеку сложнейший психологический принцип этого взаимодействия и добиться в этом вопросе понимания чрезвычайно сложно. Да, наверное, и не нужно. Так что я отвечаю на реплику жены невнятным бормотанием и обреченно доедаю оставшиеся на тарелке «хурмовые косточки».

Эх, сложная это штука, семейная жизнь.

Как раз сегодня я ел какипи и в очередной раз об этом подумал.

Прежде чем прыгать, неплохо бы и осмотреться

Жил в Америке человек по имени Ивел Нивел (настоящее имя Роберт Крейг Нивел), профессиональный авантюрист, мотогонщик и каскадер, в послужном списке которого немало впечатляющих и даже сногсшибательных трюков. Самым известным из них по праву считается отчаянный прыжок на мотоцикле через Гранд-Каньон [7].

Для того чтобы мотогонщик смог набрать необходимую для выполнения прыжка кинетическую энергию, на склоне была оборудована специальная разгоночная полоса. Разогнавшись по ней до нужной скорости, мотоцикл должен был буквально взлететь вверх и, описав дугу, приземлиться на противоположной стороне каньона. В общем, Нивелу предстояло совершить нечто такое, что обычному (нормальному) человеку не под силу. Потому что даже самое узкое место этого каньона — ужасно широкое.

После того как подвиг состоялся, благополучно приземлившийся Ивел Нивел поведал, что «прыгать не сложно. Сложности начинаются во время приземления». И с этим заявлением не поспоришь. Прыгнуть на мотоцикле и правда может любой здоровый человек. Но если неудачно приземлиться, то пиши пропало — в живых вряд ли останешься. Мысль банальная, но когда ее высказывает человек, перелетевший на мотоцикле через каньон Снейк-ривер, как-то сразу ощущаешь за ней глубокий философский подтекст.

А теперь мне хотелось бы поговорить о другом.

У Кэндзабуро Оэ был рассказ под названием «Сначала прыгай, потом смотри». Раннее его произведение. В молодости я как-то наткнулся на этот рассказ и неожиданно для себя подумал: «А ведь точно. Так и надо — сначала прыгать, а потом уже смотреть». Это название, которое стало расхожим выражением в годы студенческих беспорядков, в конце 60-х — начале 70-х, тоже по-своему философично.

Было бы интересно посмотреть на Ивела Нивела и Кэндзабуро Оэ, увлеченных спором о философии прыжка, но, боюсь, это неосуществимо.

В моей жизни, кстати, тоже было немало приключений. Иногда как начну вспоминать, так даже сам и удивляюсь: дожил-таки, несмотря ни на что, до сегодняшних дней. И к тому же неплохо пожил. Конечно, ни одно из моих тогдашних приключений не могло сравниться по умопомрачительности с прыжком на мотоцикле через каньон Снейк-ривер, но некоторые из них стали лично для меня очень важными жизненными вехами.

Бывало, я тщательно продумывал приземление и только потом совершал прыжок. Бывало, сначала прыгал — очертя голову, так что на «подумать» времени уже не оставалось, — а размышлял уже после.

Не обошлось и без увечий. К счастью, все они оказались не слишком опасными, и я стал признанным писателем. Вот и пишу теперь по мере сил скучнейшие свои рассказы. Беззаботно проживаю день за днем.

Если бы меня спросили, хочу ли я снова стать молодым и прожить свою жизнь заново, то я бы ответил: «Нет уж, спасибо. Мне и так хорошо». А другого ответа на этот вопрос у меня нет. Потому что — кроме шуток — кому же захочется заново проходить через весь этот ужас?

Облади-облада

В шестидесятые годы я был тинейджером, а значит, и вполне сознательным свидетелем всего того, что происходило с группой «Битлз», — от возникновения до распада. Впрочем, в то время меня это мало волновало. Поначалу мне понравился суперхит «Yesterday», и я считал его отличной композицией. Но очень скоро эта песня мне жутко надоела, потому что она звучала повсюду, деться от нее было абсолютно некуда. Помню, как я ругался про себя: «Вот черт, ну сколько можно!» И даже теперь при звуках ее вступительных аккордов я, на уровне условного рефлекса, сразу думаю: «Черт! Ну сколько ж можно!» И это, конечно, очень плохо.

В старших классах я увлекался джазом и классической музыкой и держался от «Битлз», как говорится, на почтительном расстоянии. Я не любил их музыку потому, что все остальные очень уж ее любили. Сейчас я понимаю, что основной причиной такого отношения было мое безграничное самодовольство. Но в любом случае окончательно избавиться от «Битлз» мне все равно не удалось — их песни вечно крутили по радио и везде, где только можно. И что бы я теперь ни говорил, эта музыка стала своего рода музыкальным фоном моей юности, моих 60-х.

Это была действительно выдающаяся группа, и сейчас я искренне считаю, что песни у них выдающиеся. Интересно, почему в молодые годы в моем отношении к «Битлз» не хватало искренности? Эх, молодость, молодость…

Как-то мне пришлось поехать по делам в один провинциальный городок. На главной торговой улице этого городка мне встретился рекламный оркестрик [8]. Музыканты лавировали между прохожими, наигрывая битловскую композицию «Obladi Oblada».

В этих оркестриках, конечно, люди встречаются разные, но музыкальный репертуар у них довольно ограничен. Признаюсь, я здорово удивился, услышав песню «Битлз» в таком контексте и в таком исполнении. Оркестрик продолжал свое неспешное движение, а я остановился неподалеку и прислушался. Очень скоро у меня закружилась голова. Было такое ощущение, что я бегу по ленте Мёбиуса и выхода из этой дурной бесконечности нет и не предвидится. «В чем же дело? — лихорадочно думал я. — Что не так?» И наконец меня осенило — в песне не хватало кусочка с мелодической вариацией, который в оригинале исполнялся перед третьим и четвертым куплетами. Из цепочки исчезло одно звено, и инструменты раз за разом воспроизводили мелодию куплета.

Зачем эти люди так обкорнали эту композицию? Не знаю. Может, им так было легче с технической точки зрения. А может быть, они думали, что постоянное повторение одного и того же музыкального фрагмента чудесным образом подействует на восприятие прохожими их несчастной рекламы.

В общем, все это неважно, но у меня до сих пор, когда я вспоминаю об этом случае, тут же начинает кружиться голова. Я считал и считаю, что эти люди повели себя некрасиво по отношению к окружающим. Если уж ты осваиваешь новый репертуар, так будь добр — выучи мелодию целиком. Кроме того, в песне, мелодия которой однообразна (это относится, кстати, и к звонкам сотовых телефонов), есть что-то безысходное и необычайно утомительное.

Вот я сейчас это написал и подумал, что, между прочим, в мире есть такие люди, про которых тоже можно сказать, что они мелодически однообразны, без всякой изюминки. На первый взгляд вроде бы серьезные и честные люди, но они словно живут в каком-то плоском, узком мире. Словно движутся по однажды кем-то заданной замкнутой траектории и сойти с нее не могут.

Я ужасно устаю от общения с такими людьми. И усталость эта долгоиграющая: обычно проходит не скоро, остается неприятным послевкусием тягостного общения… Но уж в этом-то «Битлз» точно не виноваты.

Сиди дома и вари спагетти!

Я научился водить машину и получил водительские права в Италии. И оказался достаточно смелым для того, чтобы первый настоящий водительский опыт приобрести на улицах Рима. Поэтому теперь — и те, кто хоть раз побывал в Риме, наверняка меня поймут — я не боюсь ничего.

Рим в гораздо большей степени, чем любой другой мегаполис, пугает, смущает и восхищает водителя, зачастую становясь для него источником не только головной боли, но и необычайной радости весьма специфического свойства. Если вы мне не верите — поезжайте в Рим, возьмите напрокат автомобиль и убедитесь в этом сами.

В Италии, если водитель чем-то недоволен, он тут же открывает окно машины и начинает громко кричать. Это, пожалуй, одна из самых характерных особенностей итальянских водителей. При этом водитель не только кричит, но еще и размахивает руками. Прямо во время вождения. Так что со стороны все это выглядит довольно страшно.

Один мой знакомый итальянец у меня на глазах, лихо обогнав еле ползущую по дороге и явно неумелую по части вождения тетушку, открыл окно своего «фиата-уно» (для этого ему пришлось крутить ручку прямо-таки в бешеном темпе) и закричал ужасным голосом: «Синьора, вам надо не машину водить, а сидеть дома и варить спагетти!» И это еще одна особенность итальянцев — в них нет ни капли снисхождения к неумелым водителям.

В тот момент я даже посочувствовал бедной тетушке. Может быть, она и сама не рада, что сидит за рулем, да деваться некуда. И может быть, в тот день она, вернувшись домой и поставив на огонь спагетти, слезно жаловалась сыну: «Сегодня, когда твоя мама вела машину, какой-то нехороший человек начал на нее кричать, что лучше б ей вообще на машине не ездить, а сидеть дома и варить спагетти». Бедная, бедная тетушка. В Японии ей бы, наверное, посоветовали сидеть дома и варить дайкон…

Даже удивительно, насколько в Италии вкусные спагетти. Вы, конечно, скажете: «Что же здесь удивительного? Это ведь Италия». Оно, конечно, так, но во всех соседних с Италией странах спагетти отчего-то чудовищно невкусные. Стоит пересечь границу, и… Вы даже представить себе не можете, насколько неприятными на вкус могут быть спагетти.

Граница — это вообще вещь загадочная. Приезжая из-за границы в Италию, ты каждый раз заново понимаешь, что итальянские спагетти ВКУС-НЫ-Е. Реально вкусные. Череда сменяющихся моментов «понимания заново» — это, собственно, и есть наша жизнь.

Между прочим, в итальянских ресторанах Токио подают тоже очень вкусные и высококачественные спагетти. И я почти всегда удивляюсь, как это им удается так хорошо приготовить блюдо, родиной которого является другая страна и совсем другая культура. Но на самом деле нет никакого смысла требовать от японских шеф-поваров вкусового совершенства. Все равно тебе не удастся почувствовать то, что чувствуешь, когда, перелетев через границу, ты заходишь в первую попавшуюся римскую забегаловку, получаешь свои спагетти и неизменно переживаешь это волшебное чувство «понимания заново». В конце концов, приготовление пищи — это тоже атмосферное явление. Тут многое зависит от воздуха. В этом-то я уверен на сто процентов.

Яблочное настроение

Недавно я сходил на фильм «Правила виноделов» по роману Джона Ирвинга. Джон сам написал для фильма сценарий, за который, между прочим, был удостоен премии Американской академии киноискусства. Фильм, надо сказать, получился первоклассный. Мне очень понравилось. Все, что было в романе тяжеловесного, излишне поучительного, а местами просто скучного, в картину не вошло. Короче, авторы фильма сумели создать настроение.

На мой взгляд, особое очарование прозы Ирвинга кроется как раз в протяженности и некоторой занудности повествования, но о вкусах, как бы это выразиться… да вы и сами знаете. И хотя многие талантливейшие писатели, начиная со Скотта Фиццжеральда, Фолкнера и Капоте и заканчивая Раймондом Карвером, пробовали свои силы в Голливуде, тем не менее из всей писательской братии первым получил «Оскара» именно Джон Ирвинг. То есть до него практически ни одному писателю не удалось, взявшись писать сценарий по своему произведению, довести это дело до такого счастливого финала. Но теперь злые чары разрушены, и это действительно знаменательное событие. Я, например, ужасно этому рад!

Как я уже сказал, фильм был очень интересным и доставил мне большое удовольствие, но должен вам признаться, что во время просмотра меня ни на секунду не отпускало навязчивое желание съесть яблоко. Оно и понятно. Ведь действие в фильме в основном происходит в яблоневом саду, и то и дело в кадр попадают аппетитнейшего вида яблоки. Как тут не поддаться искушению? Сначала на периферии сознания мелькнула мысль: «Эх, вот бы яблочка сейчас», а потом я и сам не заметил, как это вышло, но только чувствую: глотаю слюни и думаю лишь о яблоках. Я уже не помню, когда мне в последний раз так сильно хотелось съесть яблоко. Так что любители яблок (а среди них, кажется, плохих людей не может быть по определению) просто обязаны посмотреть этот фильм!

Лично я люблю, чтобы яблоко было твердым и кислым. Из японских сортов предпочитаю «когяку» («рубин»), а когда жил в Бостоне, ел исключительно яблоки сорта «макинтош».

«Макинтош» (японское название «асахи», «утреннее солнце») — один из самых дешевых сортов. В любом супермаркете за несколько долларов можно купить огромный пластиковый мешок этих яблок. Что я, собственно, и делал. Ел я эти яблоки каждый день, и они мне нисколько не надоедали. Иногда я готовил салат из очищенных яблок с сельдереем. И теперь, когда я вспоминаю о своей жизни в Бостоне, первое, что возникает у меня перед глазами, — гладкие, темно-красные бока яблок «макинтош».

И можно даже подумать, что именно поэтому, хотя вовсе и не поэтому, я всегда пользовался — да и теперь пользуюсь — компьютером «Макинтош». Кстати, название яблок по-английски пишется как «Mcintosh», а название «яблочных» компьютеров — «Macintosh». Это специально так придумано, чтобы торговые марки отличались.

Утром я встаю, иду на кухню, а оттуда, зажав в руке яблоко, — прямиком в кабинет. В кабинете я — долгим нажатием на кнопку — включаю свой «Мак», отмеченный фирменным значком яблока, и в свете утренней зари жду, пока загрузится операционная система. Жду и жую красное кислое яблоко. А в голове зреет мысль: «Сегодня тоже надо постараться и написать что-нибудь стоящее».

Вот так и живем.

Я не могу сказать ничего плохого про «Windows», но менять на него свой «Мак» пока не собираюсь. К тому же, «Майкрософт» не ставит на свои компьютеры «яблочные» значки.

Музыка для голубцов

Я купил себе новый диск Нила Янга и уединился на кухне. Слушая музыку, я нашинковывал большим ножом морковь и корень репейника-гобо для кимпиры [9], пока мир вокруг меня незаметно менялся. На душе потеплело. Все-таки очень здорово готовить кимпиру под музыку Нила Янга. «Нил, дружище, — думал я, работая ножом, — ты такой молодец! И я тоже молодец — стою вот тут, готовлю кимпиру». Мне даже захотелось как-нибудь так исхитриться и угостить музыканта тем, что у меня получится. А вот если бы я готовил омлет с сыром, то, скорее всего, музыка Нила Янга не произвела бы на меня такого глубокого впечатления. Есть в ней что-то противоречащее омлету с сыром.

Между прочим, я с давних пор люблю простой американский рок. Мне нравятся R. Е. М., Red Hot Chili Peppers, Бек Хансен или, скажем, Уилко Джонсон. Когда у кого-нибудь из них выходит новый диск, я все бросаю и бегу в магазин — покупать. У Шерил Кроу тоже хорошая музыка. А вот со сложным роком у меня, соответственно, отношения как-то не очень. Рок, он ведь и есть рок, зачем уж так выпендриваться.

Чаще всего я слушаю все вышеперечисленное в машине. Потому что люблю, чтобы было громко, а дома все сразу начинают ругаться, мол, «выключай, мы сейчас оглохнем!». А тут сидишь себе, крутишь баранку, никому не мешаешь. Музыка играет. Одним словом, здорово! Машина у меня открытая. Бывало, еду — ранний вечер, погода отличная, «чили-перцы» что-то душевное горланят. Голова проветривается, настроение сразу улучшается. Есть еще одна старая песня Эрика Бёрдона и группы Animals под названием «Sky Pilot». Так вот, когда я ее ставлю на многократный повтор у себя в машине, крепко хватаюсь за руль и давлю на газ, то это все — полный улет. Я даже думаю, что в этот момент меня выносит в другое измерение. Если хотите, попробуйте сами. Только не забудьте пристегнуть ремни.

Для музыки вообще очень важно, где и как ты ее слушаешь. Если некий дядька в полном одиночестве готовит на кухне кимпиру, то «чили-перцы» в эту картину совершенно не вписываются. Как, впрочем, и «Sky Pilot». А вот Нил Янг очень даже к месту. И вообще, под правильную, подходящую музыку все, что вы делаете, вы будете делать хорошо и с удовольствием. Надеюсь, я вас не сильно напряг этими сентенциями. А то некоторые, должно быть, представили, что теперь без правильной музыки и шагу шагнуть не получится. «Приготовлю-ка я сегодня на ужин голубцы. Та-ак. А музыку-то какую ставить?» И задумался на два часа. Так и без ужина остаться можно.

Если вам интересно мое мнение, то во время приготовления голубцов лучше всего слушать «артиста, ранее известного как Принц» [10]. Эрик Клэптон подойдет для лапши с грибочками, а когда готовишь котлеты, надо обязательно слушать Марвина Гэя. Только не спрашивайте меня почему. На этот вопрос у меня нет ответа. Но сами подумайте, разве я не прав?

Значит, все-таки не прав. Ну что ж…

(Примечание: это эссе я писал под «Ранние струнные квартеты Моцарта» в исполнении «Амадеус-квартета».)

Самоубийства котов и кошек

Французский журналист Мартин Монестье собрал в своей книге «Самоубийства: история, техника и другие особенности добровольной смерти» (книга интересная, рекомендую) невероятное количество сведений о самоубийствах всех времен и народов. Читая эту книгу, я то и дело удивлялся, восхищался, а временами впадал в глубокую задумчивость. Но больше всего меня поразила глава про самоубийства животных. Да-да, именно про самоубийства. Выходит, что не только люди кончают с собой — животным это тоже доступно.

Кот директора Французской школы в Риме, будучи окончательно и бесповоротно отвергнут кошкой французского посла, бросился с балкона дворца Фарнезе. Наверное, ему просто все осточертело — по крайней мере, свидетели рассказывали, что это выглядело как чистой воды самоубийство. Воображение мое не на шутку разыгралось, и я довольно живо представил себе действующих лиц этой печальной истории: гордую красавицу Катрин (вымышленное имя) — кошку французского посла, носившую ошейники исключительно от Прада и т. д., и ее соседа Мурзика (имя также вымышленное). События развивались так: Мурзик, пораженный красотой благородной соседки, признается ей в любви. В ответ он слышит от Катрин примерно следующее: «Что-о? Да как ты смеешь говорить со мной о своих жалких чувствах? Совсем спятил, что ли? Кто я, ты понимаешь? А кто ты? Да никто! И через миллион лет тоже будешь никто. Вот так-то!» В общем, поставила она его на место, а он этого не пережил. Такое и среди людей частенько случается.

Еще я нашел там историю про кошку, которая утопилась в море. Это была рыбацкая, потрепанная жизнью кошка, у которой с годами окончательно испортился характер. В один прекрасный день она притащила своему хозяину-рыбаку новорожденного котенка и, перед тем как уйти, взглянула на хозяина многозначительно, словно бы говоря: «Если сможешь, позаботься о ребенке». Потом с решительным видом устремилась к морю и исчезла в волнах. Рыбак, несмотря на то что у кошки, как написано в книге, «был немного странный характер», животину свою очень любил. Поэтому, оправившись от удивления, он кинулся в море и в конце концов выловил кошку из воды, хоть это далось ему с немалым трудом. Обтер он ее полотенцем и положил на солнышко отдышаться. Но стоило ему ненадолго от нее отойти, как она тотчас побежала топиться снова. И со второго раза ей это удалось. Судя по всему, это была очень упорная кошка.

Трудно сказать, что в действительности чувствовали эти животные и насколько осознанными были их самоубийства. По крайней мере, из того, что вы здесь прочли, трудно сделать однозначный вывод. Но я знаю точно: и этот кот, и эта кошка в какой-то момент потеряли вкус к жизни. Ведь жизнь у котов нелегкая — в ней много разных неприятностей, и, возможно, в конце концов наступает минута, когда в кошачьей голове возникает мысль (пусть даже едва оформленная) о том, что жить-то надоело, надоело мельтешить.

И начинают несчастные животные себя изводить, мучаются, седеют (в общем, становятся «потерянными для общества») и наконец, потеряв все ориентиры, сигают через перила.

Так что, пожалуйста, постарайтесь быть терпимыми даже к очень странным котам. И кошкам.

Люблю сукияки

Вы любите сукияки? [11] Я очень люблю. В детстве, когда мне говорили, что на ужин будут сукияки, я всегда страшно радовался. Но почему-то с некоторого времени (точный момент я пропустил) вокруг меня почти не осталось людей, которые бы любили это блюдо. Кого ни спросишь, всегда слышишь в ответ одно и то же: «Сукияки? Мм… Мне как-то не очень нравится». Моя жена, например, считает, что вполне достаточно есть сукияки один раз в пять лет. И насколько я помню, за всю нашу совместную семейную жизнь мы ни разу толком не поели сукияки. Один раз в пять лет — это даже реже, чем Олимпиада! Эй, кто-нибудь, поешьте со мной сукияки!

Больше всего я люблю жареный тофу, лук-порей и нитяное желе из корней аморфофаллюса, в просторечии называемое конняку. Так что если мне удастся найти напарника, который бы приналег на мясо, то это было бы супер. Я серьезно!

Кстати, песня Кью Сакамото «Уэ о муитэ аруко» [12], которую вы все наверняка знаете, была записана в Америке как раз под названием «Сукияки». Несмотря на это дикое название, в 1963 году песня в течение трех недель удерживала первое место в хит-параде знаменитого журнала «Биллборд». И теперь по всему миру ее знают как «песню-сукияки». В Америке ее до сих пор иногда крутят по радио — на радиостанциях для любителей ретро. Я как-то раз пересекал Америку на машине и где-то на бескрайних просторах Миннесоты вдруг услышал эту композицию — у меня даже сердце защемило. Все-таки отличная песня. Я уже много лет всех убеждаю, что ее надо сделать вице-гимном Японии. Как вам эта идея?

Вопрос «Почему песня о парне, который, несмотря ни на что, не отчаивается, превратилась в песню тушеного мяса?» занимал меня уже давно. И вот наконец с помощью одной книжки мне удалось найти на него ответ. Оказывается, когда оркестр Кенни Болла (джазовая команда из Британии) записывал в студии эту песню, никто никак не мог запомнить ее название: «Uewomuitearukoh». Наконец кто-то не выдержал и сказал: «Нет, ну так просто невозможно. Давайте назовем ее — ну хотя бы „Сукияки“, что ли». На том и порешили. И соответственно, на пластинке тоже написали: «Сукияки». И даже на оригинальных пластинках Кью Сакамото, которые продавались в Америке, тоже стояло это название. Дикость, конечно, но, может, оно и лучше, что так получилось. И запоминается легко, и по-свойски как-то звучит. А я еще к тому же и сукияки люблю, так что вообще все замечательно.

Между прочим, уже после того, как песня «Сукияки» стала хитом, в Америке под названием «Суси» продавалась композиция Сёдзи Судзуки «Судзукакэ но мити» [13]. Вы об этом знали? К сожалению, из «Суси» хита не получилось. Ну ничего, может, мы еще дождемся других хитов: «Тэмпура» или, скажем, какое-нибудь «Сасими». Чем такой музыки будет больше, тем жизнь будет интереснее. Станем слушать радио и глотать слюнки.

Ну вот, пока я это все писал, мне ужасно захотелось поесть сукияки.

Футомаки и бейсбольный стадион

С тех пор как в восемнадцать лет я поступил в университет и переехал в Токио, я традиционно болею за «Якультских ласточек» [14]. В те далекие времена «Ласточки» назывались «Санкэйские атомы» и были на редкость слабой командой. Они всегда занимали либо последнее место, либо — в лучшем случае — два ему предшествующих. Почему же, спросите вы, я стал болеть за эту плохонькую команду? Потому, сразу же отвечу я, что мне очень нравился бейсбольный стадион «Дзингу». Я любил этот стадион и царившую на нем атмосферу. Ну и как-то само собой получилось, что я сделался болельщиком нынешних «Ласточек», которые начиная с 1964 года играли только на этом стадионе. Разумеется, отчасти сказалось и то, что я терпеть не мог «Гигантов». При всем при этом я всегда болел от всей души, а так как количество позорных матчей было просто беспредельным, я пролил немало горьких слез на зеленую травку у открытых трибун на дальнем краю поля.

Недавно я читал какую-то книжку с уклоном в медицину и узнал, что, если твоя любимая команда побеждает, организм начинает выделять гораздо больше какого-то, не помню какого, вещества, которое его оздоровляет и активизирует его деятельность. Я, когда это прочел, просто пришел в ужас. Получается, что если посчитать общий расклад бейсбольных побед и поражений за последние 32 года, то — однозначно — с моей стороны было бы гораздо умнее стать фанатом «Гигантов», а не «Якультских ласточек». И я бы все это время жил полноценной, здоровой жизнью! И зачем только такие книжки пишут? Даже обидно как-то. Эй! Верните мне мою жизнь! Верните мне мое невыделенное вещество!

Раньше в Аояме, как раз по дороге на стадион, была одна сусечная, в которую я частенько захаживал. В этой сусечной я всегда покупал себе коробочку футомаки [15] — так сказать, фирменного блюда заведения. В шесть часов вечера, когда я туда заходил, кроме наемного работника, там обычно никого не было, даже хозяина. Я сидел за стойкой, потягивал пиво, ел сашими из белой рыбы и смотрел, как молодой работник ловко крутит для меня футомаки. Прикиньте, вот я сижу. Где-то рядом с минуты на минуту должен начаться бейсбольный матч. Разве это не счастье? Пусть маленькое, но зато настоящее.

Моя жена не любит ходить на бейсбол, поэтому иногда я приглашал с собой на матч знакомых девушек. В такие дни парень слегка удивленно мне говорил: «У вас сегодня, я вижу, свидание». «Точно, свидание», — неизменно отвечал я. Мы с моей спутницей садились на дальней открытой трибуне и, обдуваемые вечерним ветерком, пили бутылочное пиво из бумажных стаканчиков и ели свежайшие футомаки. В то время вокруг меня было полным-полно молодых незамужних девушек, которые с радостью соглашались пойти со мной на бейсбол. Но теперь они куда-то все исчезли — вышли замуж, нарожали детей, и на бейсбол в их жизни времени уже не осталось. Пока я жил за границей, состав «Ласточек» полностью сменился, помолодел. Жизнь знай себе течет, нимало не заботясь о наших обстоятельствах. Тот парень, который крутил для меня футомаки, давно уже переехал черт знает куда, обзавелся собственным делом, да и сам я как-то незаметно перестал наведываться в эту сусечную.

Но тамошние футомаки-то были отменные! Угорь, кальмар, омлет, листья скрытницы и кампё [16] — все это, уложенное на матрасик из белого риса, что ни говори, радовало сердце. Кстати, по моим наблюдениям, женщины больше всего любят есть футомаки с краешку, там, где поменьше начинки. Интересно, почему?

События тридцатилетней давности

После переезда я, уединившись в своей новой библиотеке, наконец-то смог разобрать кучу старых журналов, которые незнамо сколько времени хранились в картонных коробках у нас в подвале. Я всегда думал, что этот бумажный хлам занимает слишком много места, что хранить его вечно все равно не получится и что давно пора это все как-нибудь уничтожить, но, поскольку так и не смог ничего кардинального придумать и осуществить, продолжал хранить эти журналы.

В моих коробках — годовые комплекты и разрозненные номера журналов конца 60-х — начала 70-х. Здесь есть «Хэйбон Панч» [17], «Кинокритика», «Тайё» [18], японская версия «Роллинг стоун», иллюстрированный ежемесячник «Такарадзима» и многое другое. В те годы «Хэйбон Панч» щеголял разноцветными обложками Аюми Охаси [19], да и номера «Ан-ан» [20] того времени с ее иллюстрациями у меня тоже имелись. Но лет 15 назад у моей тогдашней кошки случилась истерика, в разгар которой она помочилась точнехонько на стопку «Ан-ан», после чего журналы стали абсолютно негодными к употреблению. О чем, собственно, я до сих пор жалею. Кошачья моча, как вы сами знаете, ужасно вонючая. (Женщины, конечно, тоже иногда впадают в истерику, но, к счастью, на книжки все-таки не писают.)

«Эх, — думаю, — давно это было» — и беру старый «Хэйбон Панч». Листаю его и натыкаюсь на статью, в которой приводится негодующее высказывание Джона Леннона во время беседы с журналистом. На тот момент «Битлз» уже распались, но Леннон еще был жив-здоров. А негодовал он по следующему поводу, цитирую: «Мы („Битлз“) всегда делили женщин, а к Йоко они (трое остальных) так ни разу и не притронулись. Я всегда считал и сейчас считаю: это оттого, что они ею брезговали, презирали ее. И это меня ужасно бесит!» Вот, значит, как обстояло дело в шестидесятые. И как, однако, много на свете вещей, которые могут привести человека в бешенство.

Это было время, когда начали выпускать прозрачные колготки. Вот, нахожу статью о том, что в отделах нижнего белья в универмагах возникли проблемы со сбытом трусов. Это оттого, написано в статье, что все больше девушек предпочитают надевать колготки прямо на голое тело. Нда-а. Такие вот коленца судьбы.

Еще среди прочего я нашел специальный выпуск, посвященный Такааки Ёсимото [21]. В те времена «Хэйбон Панч» был довольно-таки радикальным изданием и публиковал множество статей на политические темы. Пылкий и харизматичный Ёсимото, как и его философские идеи, был очень популярен среди молодежи. Да и сейчас, наверное, популярности ему не занимать. Специальный выпуск назывался «Ёсимото Такааки: Раскрыть тайну личной жизни». В пространной статье, посвященной семейству Ёсимото, сообщалось, что у них дома едят только рис, поступающий в продажу по системе ПСР [22]. И это называется «тайна личной жизни»? Ну ладно, по крайней мере, автор статьи не поленился, дошел до рисовой лавки того района, добыл необходимую информацию. Еще в статье описывалось, как Дзюн Это [23] пригласил Такааки Ёсимото в клуб для сливок общества на Гинзе. По словам какого-то постороннего наблюдателя, «Ёсимото-сан от начала до конца выслушал рассказ служащей клуба о ее неразделенной любви и сказал: „Сложная это штука — любовь“». Нда-а.

Сидишь вот так, листаешь старые журналы, а потом вдруг оказывается, что времени-то уже прошло немерено. И понимаешь, что если сейчас не остановишься, то уборка нового дома не закончится никогда. А это нехорошо. Но остановиться уже невозможно.

Мир — как магазин старых пластинок

Коллекционировать виниловые пластинки, в основном джазовые, — это мое хобби. В какой бы стране я ни оказался, как только выдается свободное время, я отправляюсь искать подержанные пластинки. Недавно мне довелось попасть на три дня в Стокгольм. И все эти три дня я практически не вылезал из магазинов, торгующих старым винилом. А моя жена с утра до вечера пропадала в магазинах антикварной посуды, потому что ее хобби — антикварная посуда. Между прочим, суммарный вес купленных нами пластинок, антикварных тарелок и разной мелочи оказался таким, что я до сих пор не понимаю, как мы не умерли по дороге домой. Из достопримечательностей Стокгольма мы так ничего и не посмотрели. Представляете? Страшные люди.

Как правильно искать хороший магазин старых пластинок?

Для начала спросить у местных жителей. «Извините, вы не подскажете, где тут у вас продаются подержанные пластинки?» Карта города должна быть всегда под рукой. На ней отмечаются все места, о которых удалось разузнать. Нередко приходится ехать — с пересадками — на чужеземном метро, пользоваться автобусом и таскать тяжелые сумки на дальние расстояния. Если хорошо продумать маршрут, то за день можно успеть заехать в пару-тройку мест. Впрочем, есть еще такая вещь, как прокат автомобилей.

Иногда добираешься до места, а в магазине выходной. Или заведение специализируется только на тяжелом роке. Но я никогда из-за таких мелочей не расстраиваюсь. Даже сам иногда удивляюсь, как спокойно я отношусь к такого рода невезению. А ведь наверняка мог бы использовать потраченную зря энергию на что-нибудь более полезное. Или не мог бы?

Конечно, я человек довольно странный, но, по-моему, среди продавцов старых пластинок навалом куда более странных типов. Хозяин стокгольмского магазина, лысый мужик диковатого вида, поначалу был очень неприветлив со мной. Но на третий раз (в его магазине было так много пластинок, что я ходил туда ежедневно, как на работу) он, видно, мной заинтересовался.

— Эй, парень, хочешь, покажу тебе по-настоящему хорошие диски?

— Конечно хочу, — не задумываясь, ответил я.

Тогда он отвел меня в соседнюю, похожую на склад комнату, в которой пластинок было уж точно не меньше, чем там, откуда мы только что ушли. Смех, да и только.

Еще в этой комнате стояла кровать, а сбоку было что-то вроде кухонного угла, в котором, кроме кофе, ничего толком и не сваришь. Вот так он здесь и живет, один-одинешенек, не расстается со своими пластинками ни ночью, ни днем, сортирует их, определяет состояние, подписывает цены.


4571232924585658.html
4571306893548830.html
    PR.RU™